RSS
Написать
Карта сайта
Eng

Россия на карте Востока

Летопись

20 июля 1875 иеромонах Макарий (Сушкин) был торжественно избран игyменом Пантелеимонова монастыря, став первым русским настоятелем обители на Афоне

20 июля 1888 уполномоченный ИППО в Иерусалиме Д.Д. Смышляев пишет В.Н. Хитрово, что намерен подать в отставку из-за крайней усталости

21 июля 1914 вел. кнг. Елизавета Федоровна возвратилась в Москву после паломничества в Уфимскую, Пермскую епархии и Верхотурье

Соцсети


Библейские образы и мотивы в любовной коллизии
в романе И.А. Гончарова "Обломов"

Установление библейской основы образов, эпизодов, сюжетных ситуаций при изучении романов Гончарова — достаточно прочная традиция в литературоведении. Ее, в частности, мы обнаруживаем в работах Д. Лихачева, Ю. Лощица, В. Недзвецкого, В. Мельника, В. Отрадина, В. Котельникова, Е. Краснощековой, Н. Пруцкова и др.[1]

Мы остановимся только на образе рая и мотивах, связанных с ним, учитывая все богатство значений, которое они имеют в Библии и которое приобрели в произведениях мировой культуры и искусства, создав то, что Е. М. Мелетинский определил как «сюжетный архетип»[2].

Прежде всего отметим, что все свидания, любовные объяснения между героями происходят в саду, роще, парке.

Парк впервые появляется как элемент деревенского пейзажа: «около дачи было озеро, огромный парк»[3]. В парке происходит первое и очень важное объяснение героев после слов о любви, которую Обломов услышал в пении Ольги еще в Петербурге. В парке Ольга дает Обломову понять, что она благосклонно относится к его любви. Решительное объяснение между героями после письма Обломова к Ольге происходит там же. И далее, как отмечает Гончаров, «в ясный день он в парке, в жаркий полдень теряется с ней в роще, между сосен…» (С. 266). Несостоявшееся грехопадение героев, на котором мы подробнее остановимся позже, также происходит в саду; интересно, что слова сад и парк и данной ситуации смешиваются, не разделяются писателем: «походимте по саду» — «они вошли в парк» (С. 269). Даже одна из последних их встреч в Петербурге произошла в Летнем саду.

Общеизвестно, что библейский образ рая — сад, в котором пребывают Бог и первые люди, есть очень важный момент в истории развития библейского образа рая.

Обратимся к соответствующему месту из Ветхого Завета:

8. И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке; и поместил там человека, которого создал.
9. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла.

173

10. Из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки.
15. И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду эдемском, чтобы возделывать его и хранить его.
16. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть;
17. А от дерева познания добра и зла не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь.
18. И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку од ному; сотворим ему помощника соответственного ему.

(1М 2)

24. И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада эдемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.

(1 М 3)

Несомненно, что именно к этому источнику в первую очередь обращался Гончаров. Однако только библейской традицией не исчерпывается как семантика образа рая, которую он приобрел за тысячелетия жизни в человеческой культуре, так и оттенки значений этого образа в романе. В частности, в мифах и мифологических представлениях разных этносов, в том числе и славян, мы обнаруживаем богатейшую семантику интересующего нас образа. Рай — блаженное царство «вечной весны, неиссякаемого света и радости», «блаженного царства вечного лета»[4], так описывал на основе фольклорных и мифологических текстов представления о рае у славян А. Н. Афанасьев в своем знамени том труде «Поэтические воззрения славян на природу». В нем указывается, что «рай, лат. paradisus, фр. paradis — всюду служат для обозначения сада, и многие живописные, цветущие местности в немецких и славянских землях получили название рая, парадиза. Словаки и хоружане рассказывают, что рай есть чудесный неувядаемый сад, находящийся во владениях бога света, где праведных ожидает бесконечное наслаждение…»[5] . Афанасьев также говорит о двойственном характере представления о рае. «Во-первых, — пишет исследователь, — раем называется та счастливая страна минувших веков, в которой обитали первые, еще невинные люди, не зная никаких трудов и горестей, и которую утратили они под влиянием нечистой демонической силы (=зимы); во-вторых, это — будущее царство блаженных, которое явится по кончине вселенной <…>. В этом обновленном царстве, украшенном неувядаемыми цветами, полном неиссякаемого плодородия, боги (по сказанию Эдды) обретут свои золотые

174

столы и вслед за тем водворится общая беспечальная жизнь. Вера в грядущий рай стоит в теснейшей связи с преданием о былом золотом веке, когда люди пользовались невозмутимым счастием, когда реки текли для них млеком и медом, а деревья приносили им плоды, дающие молодость и бессмертие»[6].

Очень важной и символической деталью в романе является ветка сирени.

Впервые мы встречаем ее в качестве чисто изобразительной детали в описании первой встречи героев в парке на даче. «Она молчала, сорвала ветку сирени и нюхала ее, закрыв лицо и нос» (С. 208). Далее, когда Обломов, подняв ее и сохранив, потом показывает Ольге, изобразительная деталь начинает приобретать символический характер.

« Что это у вас? — спросила она.
— Ветка.
— Какая ветка?
— Вы видите: сиреневая.
— Где вы взяли? Тут нет сирени. Где вы шли?
— Это вы давеча сорвали и бросили.» (С. 218).

Окончательно символический характер ветки сирени раскрывается в следующем эпизоде: «Они шли тихо; она слушала рассеянно, мимоходом сорвала ветку сирени и, не глядя на него, подала ему.

— Что это? — спросил он, оторопев.
— Вы видите — ветка.
— Какая ветка? — говорил он, глядя на нее во все глаза.
— Сиреневая.
— Знаю… но что она значит?
— Цвет жизни и…» (С. 234).

Ветка как символ любви обозначена и Обломовым в его знаменитом письме: «Пока между нами любовь появилась в виде легкого, улыбающегося видения, пока она звучала в Casta diva, носилась в запахе сиреневой ветки <…> я не доверял ей» (С. 250), как знак любви в диалоге после прочтения Ольгой письма:

«— Ну, если не хотите сказать, дайте знак какой-нибудь… ветку сирени.
— Сирени… отошли, пропали! — отвечала она. — Вон, видите, какие остались: поблеклые!» (С. 260—261).

Своеобразным завершением развития символического значения данной детали является образ Ольги, созданный влюбленным воображением Обломова: «образ Ольги, во весь рост, с веткой сирени в руках» (С. 237).

175

На символический характер ветки сирени обращали внимание другие исследователи[7]. В частности, Н. И. Пруцков писал, что в начале романа «музыка и пение, пробуждающаяся природа и ветка сирени были языком их любви»[8].

Но эта деталь в контексте «сюжетного архетипа» рая, может быть сопоставлена с мифологическим, библейским образом мирового дерева. Как отмечает словарь «Славянская мифология», «мировое дерево, древо жизни — в славянской мифологии мировая ось, центр мира и воплощение мироздания в целом»[9]. Огромный материал о мифологическом образе мирового дерева и представлениях, связанных с ним, выявил и проанализировал в своем знаменитом труде «Золотая ветвь» Дж. Фрезер[10].

Использование ветки в многочисленных славянских календарных и свадебных обрядах также обусловлено представлениями о мировом дереве[11].

Косвенным доказательством такого предположения может служить иконография Адама и Евы. Они почти всегда изображаются возле дерева (мирового дерева), очень часто с веткой в руках. В частности, они представлены в работах Ян Ван Эйка «Гентский алтарь», Альбрехта Дюрера «Адам и Ева», Кранаха Лукаса Старшего «Адам и Ева», Гуго Ван дер Гуса диптих «Грехопадение» и «Оплакивание Христа», Тициана «Грехопадение», на фресках Рафаэля «Адам и Ева», Мазаччо «Изгнание Адама и Евы из рая».

Гораздо сильнее с любовной коллизией романа связан библейский мотив грехопадения. Прежде всего, укажем на уже отмеченную исследователями такую деталь, как параллелизм имен героев[12]. Фамилия Ольги есть как бы часть «полного» имени Обломова: Ильинская и Илья Ильич. Можно поэтому утверждать, что она «предназначена ему». Наше предположение подкрепляют следующие слова Ольги о ее любви к Обломову: «…Мне как будто бог послал ее и велел любить» (С. 243). Все это позволяет сделать вывод, что Ольга суждена Обломову самим Богом, как Ева Адаму. В этом контексте весьма многозначно звучат такие слова Обломова об Ольге: «Ольга!.. Вы… лучше всех женщин, вы первая женщина в мире!» (С. 263).

Огромную роль в развитии мотива грехопадения играет образ змея, сатаны, искусителя. Как известно, змей по-древнееврейски «нахаш», что связано, как указывает Щедровицкий, с глаголом «нахаш», означающим «шептать», «шипеть»[13]. Именно как «сатанинский шепот самолюбия» (С. 218) определяет Обломов свои сомнения по поводу любви Ольги к нему. Ольга как бы слышит соблазняющий ее «таинственный шепот» кого-то, не покоряясь ему (С. 236).

176

Ольга иногда, раздумывая над Обломовым, чувствовала, как отмечает Гончаров, как «что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все предметы кажутся в сером цвете» (С. 273).

Образ змея появляется и в ситуации несостоявшегося грехопадения. Оно входит в сюжет дважды. Сначала как ситуация обобщенно-типовая, возможная для любой любовной коллизии. Уже здесь дается проекция на известный библейский рассказ.

«Меня грызет змея: это — совесть… Мы так долго остаемся наедине: я волнуюсь, сердце замирает у меня; ты тоже непокойна… Я боюсь… — с трудом договорил он.
— Чего?
— Ты молода и не знаешь всех опасностей Ольга. Иногда человек не властен в себе; в него вселяется какая-то адская сила, на сердце падает мрак, а в глазах блещут молнии. Ясность ума меркнет: уважение к чистоте, к невинности — все уносит вихрь; человек не помнит себя; на него дышит страсть; он перестает владеть собой — и тогда под ногами открывается бездна» (С. 280-281).

Эта проекция ясно проступает в таких оборотах, выражениях как «адская сила», «на сердце падает мрак», «уважение к чистоте, к невинности — все уносит вихрь». Особо отметим последний образ. В славянской мифологии вихрь — «это не чистый, опасный для человека ветер, олицетворение демонов и результат их деятельности. <…> Особенно опасен вихрь для человека. Последствиями встречи с вихрем являются смерть, тяжелые болезни и увечья. Считается, что вихрь — причина психических заболеваний. Человек, „подвеянный вихрем“, повреждается в уме, становится бесноватым или ясновидящим. Сам вихрь и человек, в него попавший, приносит не удачу и несчастье»[14].

Ситуация несостоявшегося грехопадения как событие конкретное, происходящее между героями, встречается во второй раз в описании их ночного свидания.

«Особенно однажды вечером она впала в это тревожное состояние, в какой-то лунатизм любви, и явилась Обломову в новом свете. <…>

Долго ходили они молча по аллеям рука в руку. Руки у ней влажны и мягки. Они вошли в парк.

Деревья и кусты смешались в мрачную массу; в двух шагах ничего не было видно; только беловатой полосой змеились песчаные дорожки.

Ольга пристально вглядывалась в мрак и жалась к Обломову. Молча блуждали они.

177

— Мне страшно! — вдруг, вздрогнув, сказала она, когда они почти ощупью пробирались в узкой аллее, между двух черных, непроницаемых стен леса.
— Чего? — спросил он. — Не бойся, Ольга, я с тобой.
— Мне страшно и тебя! — говорила она шепотом. — Но как-то хорошо страшно! Сердце замирает. Дай руку, попробуй, как оно бьется.

А сама вздрагивала и озиралась вокруг.

— Видишь, видишь? — вздрогнув, шептала она, крепко хватая его обеими руками за плечо. — Ты не видишь, мелькает в темноте кто-то?

Она теснее прижалась к нему.

— Никого нет… — говорил он; но и у него мурашки поползли по спине. <…>

Она сжимала ему руку и по временам близко взглядывала в глаза и долго молчала. Потом начала плакать, сначала тихонько, потом навзрыд. Он растерялся.

— Ради бога, Ольга, скорей домой! — с беспокойством говорил он.
— Ничего, — отвечала она, всхлипывая, — не мешай, дай выплакаться… огонь выйдет слезами, мне легче будет; это все нервы играют. <…>» (С. 269—270).

Характеризуя чувства, переживаемые Ольгой, Гончаров использует весьма знаменательные выражения: «ее грызло и жгло воспоминание», «ей было стыдно чего-то, и досадно на кого-то». Особенно важно для нашего анализа следующее место в данном эпизоде: «А в иную минуту казалось ей, что Обломов стал ей милее, ближе, что она чувствует к нему влечение до слез, как будто она вступила с ним со вчерашнего вечера в какое-то таинственное родство» (С. 271). Выражение «влечение до слез» явно соотносится с соответствующим местом из библейской истории о грехопадении. Изгоняя Адама и Еву из Рая, Господь определяет в качестве наказания для Евы: «умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (1 М 3:16). Столь же значимым представляется и «таинственное родство» с Обломовым, которое ощутила Ольга. Оно так.

Ю. Лощиц, отмечая своеобразие этой любовной коллизии, в частности, также писал, что отношения Обломова и Ольги развиваются в двух планах: прекрасная поэма зарождающейся и расцветающей любви оказывается одновременно и тривиальной историей «соблазна», орудием которого суждено быть возлюбленной Ильи Ильича"[15].

178

Еще одной деталью, которую тоже можно соотнести с библейским образом рая и мотивом грехопадения, является образ-символ яблока.

Дело в том, что он выступает здесь как художественное выражение темы знания, познания: «И он молчал: без чужой помощи мысль и намерение у него не созрело бы и, как спелое яблоко, не упало бы никогда само собой: надо его сорвать» (С. 282). Важно также, что приобретение знания Обломовым есть результат воздействия Ольги на него, что знание, познание постоянно сопровождает героиню, характеризует ее отношение к Обломову. Как известно, в христианской культуре именно яблоко стало впоследствии символом познания и знания[16].

Но библейская семантика характерна не только для данной коллизии и составляющих ее художественных деталей. В научной литературе уже частично отмечалось наличие ее в образе Обломовки в сновидении героя, в жизни Ильи Ильича на Выборгской стороне, в его плане-мечте. Это доказывает, что данная семантика — не случайное и не локальное образование, а коренное, основополагающее свойство художественного мира романа[17].
____________
Примечания

[1]. Краснощекова Е. «Обломов» И. А. Гончарова. — М., 1970; Котельников В. Кто такой Обломов? К 175-летию со дня рождения Гончарова // Детская литература. 1987. № 7. С. 25—30; Лощиц Ю. М. Гончаров. 2-е изд., испр. и доп. — М., 1977; Пруцков Н. И. Мастерство Гончарова-романиста. — М.—Л., 1962; Отрадин М. В. «Сон Обломова» как художественное целое: Некоторые предварительные замечания // Русская литература. 1992. № 1. С. 3—17; Мельник В. И. Реализм И. А. Гончарова. — Владивосток, 1985. С. 119—120; Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы: 3-е изд. — М., 1979.
[2]. Мелетинский Е. М. О происхождении литературно-мифологических сюжетных архетипов // Мировое древо. 1993. № 2. С. 9.
[3]. Гончаров И. А. Обломов. — М., 1982. С. 205. Далее ссылки на текст романа даются в статье с указанием соответствующих страниц.
[4]. Афанасьев А. И. Поэтические воззрения славян на природу. В 3-х т. Т. 1. — М., 1993. С. 93; Т. 4. С. 71.
[5]. Афанасьев A. И. Указ. соч. Т. 2. С. 73.
[6]. Там же. Т. 2. С. 78—79.
[7]. Ляцкий Е. Гончаров: Жизнь, личность, творчество. Критико-биографический очерк. — СПб., 1912. С. 269—270; Захаркин А. Ф. Роман И. А. Гончарова «Обломов». — М., 1963. С. 94—95.
[8]. Пруцков Н. И. Мастерство Гончарова-романиста. — М.—Л.. 1962. С. 105.
[9]. Петрухин В. Я. Мировое дерево // Славянская мифология: Энциклопедический словарь. — М., 1995. С. 261.
[10]. Фрезер Д. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. 2-е изд. — М., 1983.
[11]. Соколова Б. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. — М., 1979.
[12]. Тирген П. Обломов как человек-обломок (к постановке проблемы «Гончаров и Шиллер») // Русская литература. 1990. № 3. С. 18—33; Орнатская Т. И. «Обломок» ли Илья Ильич Обломов? // Русская литература. 1992. № 1. С. 230.
[13]. Щедровицкий Д. Введение в Ветхий Завет. I Книга Бытия. — М., 1994. С. 92—93.
[14]. Левкиевская Е. Вихрь // Слявянская мифология: Энциклопедический словарь. — М., 1995. С. 92—93.
[15]. Лощиц Ю. Указ. соч. С. 180.
[16]. Б. п.]. Грехопадение // Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2-х т. Т. 1. — М., 1992. С. 318—321.
[17]. И не только данного романа. Уже в «Обыкновенной истории» в уста Петра Ивановича Адуева Гончаров вкладывает весьма знаменательные слова, характеризующие любовные мечтания его племянника: «Мудрено! С Адама и Евы одна и та же история у всех, с маленькими вариантами» (Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 1. — М., 1981. С. 91). В «Обрыве» Райский в разговоре с Беловодовой обращается к тому же сюжету из Библии, цитируя слова Бога, обращенные к Адаму и Еве при изгнании их из Рая: «Потом… плодиться, множиться и населять землю» (И. А. Гончаров. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. — М., 1981. С. 34).

Шубина С. Н. Библейские образы и мотивы в любовной коллизии в романе И. А. Гончарова «Обломов» // И. А. Гончаров: Материалы Международной конференции, посвященной 185-летию со дня рождения И. А. Гончарова / Сост. М. Б. Жданова и др. Ульяновск: ГУП «Обл. тип. "Печатный двор"», 1998. — С. 173—180.

Иван Александрович Гончаров — Официальный сайт Группы по подготовке Академического полного собрания сочинений и писем И. А. Гончарова Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук

Тэги: Гончаров И.А., библейские образы и сюжеты, Библия в литературе

Пред. Оглавление раздела След.
В основное меню