RSS
Написать
Карта сайта
Eng

Россия на карте Востока

Летопись

23 июня 1914 Совет ИППО утвердил пакет программ и инструкций для учительских семинарий

27 июня 1925 после проверки Антирелигиозная комиссия возобновила регистрацию Палестинского Общества

29 июня 1695 синайский архим. Кирилл получил в Москве охранную грамоту на дары для монастыря - 20 икон и Евангелие в серебре

Соцсети


Поцелуй Иуды

(отрывки из книги)

Книга известного писателя и поэта, лауреата целого ряда литературных премий Олеси Николаевой посвящена феномену «реабилитации» образа Иуды в массовой культуре. Явление это не новое, но в наше время, по словам автора, «Иуда сделался брендом», причем весьма востребованным и приносящим немало сребреников. Как верующий человек может ответить на пропаганду «Евангелия от Иуды» и угрожает ли она бытию Церкви Христовой? Об этом – книга Олеси Николаевой.

Приводим отрывок из книги:

ИУДА КАК БРЕНД

***
К Христовой Пасхе 2006 года пресса пообещала миру сенсацию, сулящую потрясти самые основы христианства: в Египте был найден, а затем расшифрован и переведен на современный язык древний коптский манускрипт, являющий собой единственную фрагментарно уцелевшую копию «Евангелия от Иуды». Вот оно-то и призвано было, по мысли «ньюсмэйкеров», теперь перевернуть все христианское вероучение, опрокинуть с ног на голову представления о Спасителе, разрушить Церковь, не оставив камня на камне, низвергнуть этот «столп и утверждение Истины» и водворить на этом месте запустения новое откровение. «Это очень значительное открытие, – признавался профессор религиоведения из университета Северной Каролины Барт Эрман, – хотя многих людей оно огорчит».

«Евангелие от Иуды меняет наши представления об истории раннего христианства», – заявляла Элен Пэгелс, также профессор религиоведения другого – Принстонского – университета. «Там есть нечто, способное поколебать некоторые политические принципы христианской доктрины… Никакой мистики…», – интригующе обещал Марио Жан Роберти, директор Фонда за сохранение древнего искусства Maecenas, на средства которого осуществлялся перевод манускрипта.

Первые строки фрагментов «нового благовестия» гласят, что это «тайное сообщение об откровении, которое Иисус высказал в беседе с Иудой Искариотом в течение недели за три дня до еврейской Пасхи»[1]. Здесь авторы открытия упрекают учеников Христа, что они, в отличие от Иуды, неверно (sic!) понимают Его слова (то есть канонические Евангелия – ложь! – О.Н.). Только Иуда Искариот – единственный верный ученик и конфидент, тот избранник, которому Иисус передает тайные знания: «Я могу раскрыть тебе тайны, которые никто никогда не познавал»; Сам поручает ему роль предателя: «Ты принесешь в жертву человека, что облачен во мне»; предрекает ему: «Ты будешь проклят» – и тут же дает ему обетование о том, что тот «придет властвовать» над человеческими родами.

В этом тексте нет ни слова о крестной муке, распятии и воскресении Христа, Который возвещал об этом, как свидетельствуют канонические Евангелия, Своим ученикам, зато здесь вдруг возникает «светоносное облако», в которое входит Иуда. Все завершается сообщением о том, что Иуда «получил деньги».

Таким образом, как явствует из текста манускрипта, Иуда оказывается центральной фигурой и главным героем этой «священной истории», поставленной по «сценарию Иисуса». Происходит нечто вроде рокировки с Учителем, которого сей «верный ученик» «спасает», освобождая его дух из плена материи, из тюрьмы плоти. Теперь он сам делается главным посвященным в «тайны царствия», оборачивая свое своекорыстное предательство в жертвенный подвиг служения и добровольно принимая на себя бремя многовекового проклятия человечества, коснеющего в невежестве.

Кроме того, поскольку манускрипт умалчивает о воскресении Спасителя, мы, христиане, рискуем оказаться в положении, описанном у апостола Павла: «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера наша» (1 Кор. 15, 14).

Вот вокруг этой-то сенсации и было раскручено новое пиаровское действо, кажется всерьез рассчитанное на громкий скандал в христианском мире. Поскольку весьма нередко извлеченные вдруг из-под спуда истории библейские артефакты оказывались сфальсифицированными (как это произошло с недавно найденным и выставленным для поклонения пустым ящиком для погребения – оссуарием, в котором якобы некогда покоились кости Иакова, брата Иисуса), в истории с Иудиным Евангелием публике были предъявлены свидетельства его подлинности: данные радиоуглеродного анализа, датировавшего папирусы 230–340 годов по Р.Х., свидетельства специалистов по коптскому языку, которые на основании некоторых синтаксических конструкций диагностировали коптский текст как перевод с греческого…

Все это было верно рассчитано на тех «читателей газет – глотателей пустот» (Марина Цветаева), которые, по наивности, невежеству или неверию, да еще будучи искушенными и подготовленными Дэном Брауном с его нашумевшим «Кодом да Винчи», всегда имеют при себе подозрение, что вот где-то – в пустыне ли Египетской, в подвалах ли Ватикана, на горе ли Синай – хранится некая тайная премудрость, которая сокрыта от церковников (или которую сами же церковники и прячут от народа, чтобы управлять миром) и которая, будь она извлечена на свет и предана гласности, произведет бум и разрушит двухтысячелетнюю религию. Это сопровождается невежественным и возбужденным предвкушением того, что-де, как только это обнаружится, уже и сами верующие и даже ничего не подозревавшие церковники начнут озадаченно чесать в затылках, пожимать недоуменно плечами, выкатывать изумленные глаза: «Надо же, вот оно как, а мы и не знали! Какой конфуз! Ну, тогда уж конечно, коли так!»

Что-то похожее уже бывало в советской атеистической пропаганде: то в «красных уголках» выступали унылые лекторы (порой, для пущей достоверности, это были священники-расстриги, которые каялись в своих былых заблуждениях), глумившиеся над евангельскими событиями, то с университетских кафедр преподаватели научного коммунизма в доказательство абсурдности христианской веры в Святую Троицу заявляли нечто вроде того, что «у христиан Бог членится на три части»…

Убеждение в том, что какая-либо новая археологическая находка, скандальная интерпретация или сведения о пришельцах из космоса могут послужить дубиной, сокрушающей Церковь и уничтожающей Новый Завет, свидетельствует о таком падении духа и таком тотальном обмирщении человеческого сознания, которое воспринимает и Священную историю, и евангельское благовестие как обычный человеческий земной сюжет, который может быть пересмотрен, переоценен и даже вовсе переиначен, коль скоро для его канвы будет найден неизвестный дотоле факт. Что-то наподобие пересмотра советской истории на ХХ съезде партии…

Итак, найденный манускрипт не вызывает сомнений в своей подлинности. Неоспорима и его чисто археологическая ценность. Виртуозно и мастерство тех, кто занимался спасением, реконструкцией и переводом древнего текста. Однако столь ли сенсационна преподносимая нам в Евангелии от Иуды сенсация? Столь ли нова эта новинка, чтобы христиане дружно вздрогнули от нее, а христианский мир пошатнулся?

На самом деле, восстановленные фрагменты папируса представляют собой гностический текст, о котором Церковь знала еще на заре христианства и который отвергла как апокрифический, наряду с множеством других апокрифов, несовместных с подлинным благовестием Христа. Приблизительно в 180 году святитель Ириней Лионский, боровшийся с ересями и в том числе с гностицизмом, упоминал в своем сочинении, которое так и называлось «Против ересей», о секте каинитов, считавших, что Каин, Исав, Корей, содомляне и Иуда, то есть все темные персонажи Священного Писания, происходят от «высшей силы», и писал о «вымышленной истории», которую они называют «Евангелием от Иуды»[2].

А раз все это было известно более 18 веков назад и было отвергнуто как ересь и небылица, то что же сейчас, во втором тысячелетии христианства, может явиться в этой чисто научной находке, в этом типично гностическом тексте предметом скандала, возмутить умы, поколебать веру? И стоит ли вообще задерживать свое внимание на этой жареной журналистской утке, с особым смаком выставляющей величайшего предателя и богоотступника высшим избранником, носителем премудрости, знатоком тайн «царствия», невинной и добровольной жертвой, подставленной под удар самим Иисусом и оклеветанной неблагодарным человечеством?

Но какой бы кощунственной ни казалась нам такая картина, еще апостол Павел предупреждал нас: «Негодных же и бабьих басен отвращайся» (1 Тим. 4, 7). Иное дело, что ныне эти «негодные басни» превращены в ходкий товар, в предмет духовной спекуляции, в «притчу во языцех», в соблазн для «малых сих». Выражаясь на языке рынка, «на них есть спрос». Иуда сделался «брендом»… И тогда возникает вопрос: почему?

Что за психические механизмы, ментальные установки, психологические проекции стоят за попытками сломать этот архетип: оправдать, восстановить в правах, героизировать, едва ли не обожествить Иуду-предателя? Иуду-сребролюбца? Иуду – «раба и льстеца»? Наконец, Иуду-удавленника?

И вообще, на самом-то деле, кто он такой, заставляющий нас, христиан, не без смущения и трепета заглядывать в темные бездны души человеческой, в недра падшей природы, поражаясь порой страшной превратности и двусмысленности ее воли: «Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю… Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим. 7, 15; 19). Действительно ли он губитель, вольный «сын погибели», или он лишь покорный инструмент в юдоли необходимости, послушный ключ в руке действующего в мире Промысла?

Воистину, есть в евангельском сюжете об Иуде нечто, слишком глубоко затрагивающее нас самих, слишком очевидно имеющее отношение к нашему собственному существованию и спасению. Проникая в его черты, запечатленные в каноническом евангельском повествовании, вглядываясь в строки Вечной Книги, вслушиваясь в слова Христа: «Один из вас предаст Меня» (Мф. 26, 21), порой вслед за другими апостолами с трепетом и ужасом вопрошает душа человеческая: «Не я ли, Господи?» (Мф. 26, 22), «Не я ли, Равви?» (Мф. 26, 25).

Ибо, как ни взгляни, а сей Богоизбранный ученик, апостол-предатель, «один из двенадцати» (Мф. 26, 47) вот уже две тысячи лет всегда, и везде, и всюду – один из нас.


[1] Здесь и далее цит. по: Евангелие от Иуды. М., АСТ/Астрель, 2006.
[2] Св. Ириней Лионский. Против Ересей». I, 31, 1. // Книга Иуды. Антология. СПб., 2001. С. 19.

Православие.ру

ИУДА И САТАНА

***

Если Евангелие от Матфея сугубо подчеркивает сребролюбие Иуды как главный побудительный мотив к предательству Христа, то в Евангелии от Луки и от Иоанна сребролюбие оказывается той греховной страстью, через которую входит в Иуду сатана: «Вошел же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати» (Лк. 22, 3).

«И во время вечери, когда дьявол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его, Иисус… встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался» (Ин. 13, 2–4).

Эти евангельские свидетельства вызывали у толкователей недоумения: действительно ли сатана вошел в Иуду еще до предательства им Христа, и уже по внушению врага рода человеческого Иуда отправился к первосвященникам, или же это было некое образное выражение, означающее его духовное помрачение («Иуда злочестивый сребролюбием недуговав омрачашеся»), в то время как сатана вошел в него несколько позже, когда он причастился из рук Христовых за Тайной вечерей: «И после сего куска вошел в него сатана» (Ин. 13, 27).

Блаженный Феофилакт полагает, что «сатана хотя и нападал на Иуду извне страстью сребролюбия», но «доколе Иуда считался одним из учеников и членов святого лика, дотоле сатана не имел к нему такого доступа». И лишь на Тайной вечери, когда Иуда причастился себе во осуждение и «Господь отделил его и отлучил от прочих учеников, объявив его чрез хлеб, тогда сатана овладел им как оставленным от Господа и отлученным от Божественного лика… сатана… проник во глубину его сердца и овладел его душой».

Однако в евангельском свидетельстве апостола Луки о том, что сатана вошел в Иуду еще до того, как он предложил первосвященникам предать Христа, употреблен греческий глагол есерхома, обозначающий у того же евангелиста вхождение бесов в людей и свиней (Лк. 8, 30, 32 и Лк. 11, 26). То есть сатана вошел в Иуду так же точно, как входил в бесноватого, как в гадаринских свиней входил «легион бесов» и как входил в человека нечистый дух, приведший с собой «семь других духов, злейших себя» (Лк. 11, 26).

Епископ Михаил, толкуя эти евангельские свидетельства, предлагает различать «степени вселения злого духа в душу человека» (как и вселения в душу Духа Святого). Он полагает, что слова евангелиста Луки «вошел же сатана в Иуду», когда тот решился выдать Христа членам синедриона, не стоит понимать буквально: «Это выражение не указывает на то, что Иуда сделался бесноватым в собственном значении слова, а лишь на то, что злой дух решительно подвиг его в это время на ужасное дело предательства своего Учителя». И далее разворачивается история погибели человеческой души: через страсть сребролюбия сатана овладел помыслами и произволением ученика (Ин. 12, 6), затем овладел сердцем (Ин. 13, 2), и наконец решительно вселился в него (Ин. 13, 27).

И все же как мог лукавый получить такую власть над «одним из двенадцати», над столь приближенным ко Христу учеником, почтенным избранием («Не вы Меня избрали, но Я вас избрал» – Ин. 15, 16) и доверием Спасителя, сделавшего его при Себе кем-то вроде эконома или келаря?

Святые отцы, например святитель Иоанн Златоуст, объясняют это свободным произволением и выбором самого Иуды. «Так как… Иуда был господином своих помыслов и в его власти было не повиноваться им и не склоняться к сребролюбию, то он, очевидно, сам ослепил свой ум и отказался от собственного спасения… Посмотри, сколько сделал Христос, чтобы склонить его на Свою сторону и спасти его: научил его всякому любомудрию и делами и словами, поставил его выше бесов, сделал способным совершать многие чудеса, устрашать угрозою геенны, вразумлял обетованием царства, постоянно обличал тайные его помышления, но. Обличая, не выставлял на вид всем, омыл ноги его вместе с прочими учениками, сделал участником Своей вечери и трапезы, не опустил ничего – ни малого, ни великого; но он добровольно остался неисправимым».

Собственно, над Иудой исполнились слова Христа: «Кто не со мною, тот против Меня» (Лк. 11, 23) и «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне» (Мф. 6, 24. Ср.: Лк. 16, 13).

Ведь, находясь рядом со Христом, Иуда уже начинает действовать вопреки Ему, против Него: вот он уже уворовывает из подаяния, негодует на Христа (Мф. 26, 8.), осуждает, если не поучает Его («Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим?» – Ин. 12, 5; «К чему такая трата?» – Мф. 26, 8), увлекает к негодованию своим «лукавым подстрекательством» других учеников («Увидевши это, ученики Его вознегодовали» – Мф. 26, 8), а затем и отправляется к людям, чающим убить его Учителя, чтобы предать Его в их руки да еще рассчитывает получить за это вознаграждение.

Грех Иуды лежит в извращении его свободной воли, в лукавом выборе. Ведь ему было предложено все то же, что и другим ученикам, то есть он находился в равном положении, и, в принципе, каждый из двенадцати, будь на то его воля, мог предать Христа, ибо «кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10, 12). Сам Господь предупреждает учеников: «Не двенадцать ли вас избрал Я? Но один из вас дьявол» (Ин. 6, 70). По мысли церковных комментаторов, Он это говорит всем апостолам, чтобы никто из них не чувствовал себя «застрахованным» от падения, чтобы никто из них не впал в «излишнюю самонадеянность на свое положение постоянных последователей Христовых»[1]

Итак, все двенадцать учеников были свидетелями одних и тех же чудес, одного и того же учения, сподобились одних и тех же даров. Все остальное определялось направлением их собственной воли, их личным усилием, их любовью (или отсутствием любви) ко Христу.

ОДИН ИЗ ДВЕНАДЦАТИ

В связи с этим встает вопрос о Божественном Промысле, который осуществлялся через предательство ученика – «одного из двенадцати» (Ср.: Мф. 26, 47; Мр. 14, 43; Лк. 22, 47). Был ли предопределен к предательству именно Иуда, или оно могло совершиться через какого-то другого апостола, чья воля, помрачившись неким греховным мотивом, подвигла бы его на предательство? Гностики видели в Иуде лишь послушное орудие в руках предопределения: он был приговорен к предательству заранее и лишь выполнял миссию, возложенную на него той промыслительной силой, которой никакое человеческое существо противостоять не может. В таком случае, неуместно говорить ни о его воле, ни о его вине. Если последовательно развивать это положение, логично прийти к мысли о жертвенной роли Иуды и даже вообразить над ним ореол трагического героя.

Это, однако, приходит в полное противоречие со всеми усилиями Господа, пытавшего отвратить его от ужасного деяния. Ибо: Господь «не хотяй смерти грешника, но еже обратитися, и живу быти ему» (Чин исповедания. Священническая молитва.). Воля Отца в том, чтобы «всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин 3, 15, 16). Поэтому и Христос до самого последнего момента чает от Иуды покаяния. Даже на Тайной вечере, когда Иуда уже донес на своего Учителя, Он прислуживает предателю, умывая ему ноги: усаживает возле Себя, делит с ним пасхальную трапезу, кротко и деликатно, но недвусмысленно дает Иуде понять, что Ему все известно и что тому еще не поздно отвратиться от погибельного пути, еще есть возможность покаяться, причаститься «не в суд или во осуждение», но «во оставление грехов и в жизнь вечную».

И даже встретив Иуду в Гефсиманском саду, Господь не обличает его, но стремится вновь обратить Своей любовью: «Друг! Для чего ты пришел?» (Мф. 26, 50). Наконец, Он произносит страшное слово, откровенно называя совершаемое предателем, дабы тот проникся его смыслом, опомнился и ужаснулся содеянному: здесь Господь впервые открыто употребляет глагол «предать» уже непосредственно в применении к самому Иуде: «Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого?» (Лк. 22, 48).

Святой Ефрем Сирин дает такое объяснение: «Господь же избрал его тогда, когда тайный замысел его был еще неизвестен? Но зачем избрал Его, или потому, что ненавидел его? Зачем же еще сделал его распорядителем и носителем кошелька? Во-первых, затем, чтобы показать совершенную любовь Свою и благодать милосердия Своего, потом чтобы научить Церковь Свою, что хотя в ней бывают и ложные учителя, однако (самое) учительское звание истинно, ибо место Иуды предателя не осталось праздным, наконец, чтобы научить, что хотя и бывают негодные управители, однако правление Его домостроительства истинно»[2].

В связи с этим встает вопрос об отношениях Божественного Промысла и воли человеческой. В плане Божественного замысла «Сын Человеческий идет, как писано о Нем», но о предателе, через которого этот замысел осуществляется, сказано: «Горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться» (Мф. 26, 24).

С этой апорией непосредственно перекликается и другое утверждение Христа: «Горе миру от соблазнов: ибо надобно придти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18, 7).

Таким образом, соблазны являются Божиим попущением, частью Божественного замысла о спасении мира, и прейдут лишь при «кончине века»: «Пошлет Сын Человеческий ангелов Своих, и соберут из царства Его все соблазны» (Мф. 13, 40, 41). Но до той поры задача каждого верующего в Сына Человеческого и жаждущего спасения – этот соблазн побороть, отсечь – и самым жестоким для себя образом. «Если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее… если нога твоя соблазняет тебя, отсеки ее… если глаз твой соблазняет тебя, вырви его» (Мк. 9, 43, 45, 47).

Соблазны обступают и Самого Богочеловека: искушать Его приходит сам дьявол, также во искушение вводят Его слова Петра: «Отойди от Меня, сатана! Ты мне соблазн; потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мф. 16, 23). Но Господь опасается, как бы и Его речи не стали для кого-либо причиной соблазна: «Блажен, кто не соблазнится о Мне» (Мф. 11, 6; Лк. 7, 23).

И тем не менее «невозможно не придти соблазнам» (Мф. 18, 7; Лк. 17, 1). Господь говорит Петру: «Сатана просил, чтобы сеять вас, как пшеницу», то есть жестоко потрясая верующих, однако Сам Он, имеющий власть над нечистыми духами, искушающими человека, молился лишь о том, чтобы вера искушаемых «не оскудела» (Лк. 22, 31, 32).

Святитель Иоанн Златоуст в связи с этим разбирает вопрос: почему же все-таки Господь «не переменил Иуду? Почему не сделал его лучшим?». Это, в свою очередь, порождает целый ряд недоумений. Ибо каким образом Господь мог это сделать – принудительно или воздействуя на свободный выбор ученика? Ведь если бы Господь действовал насильно, загоняя его в тупик несвободы, то это не исправило бы Иуду; а если бы Он рассчитывал повлиять на свободный выбор Иуды, то и в этом случае Господь предпринял все возможное для его исправления. Ценность же покаяния и желания быть со Христом определяется именно свободой человека.

Во имя этой свободы Господь и не препятствует Иуде: «Что делаешь, делай скорее» (Ин. 13, 27).

Действительно, никто не принуждал Иуду к предательству: он сам «пошел и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им» (Лк. 22, 4). Свободная воля его была уже помрачена и предана в руки лукавого. Евангелист свидетельствует об этом: «Вошел же сатана в Иуду» (Лк. 22, 3). Действуя прикровенно, нечистый дух часто скрывает от самого человека, над которым он получил власть, истинные мотивы поступков. Во всяком случае, несмотря на то, что Иуда требует у первосвященников деньги за свои услуги, он имеет в виду и еще какую-то свою цель. В церковном песнопении Страстной Пятницы воспроизводится этот его дополнительный мотив: «Что ми подаете, и предам вам оного, закон разорившего, и осквернившего субботу» (Седален утрени Святого и Великого Пятка).

Толкователи Евангелия приводят свидетельства, что Иудой двигали, помимо сребролюбия, и побочные побудительные мотивы, которые могли несколько скрашивать в его помраченном сознании слишком уж неприглядную изнанку предательства. Ведь потом, когда он раскаялся и возвратил тридцать сребреников, он так определил свое деяние: «Согрешил я, предав Кровь невинную» (Мф. 27, 4), как будто бы, предавая Христа, он полагал, что эта Кровь была в чем-то «виновата».

М. Барсов указывает на подкладку сребролюбивого замысла Иуды: он разочаровался в Учителе. «Когда же он увидел, что ему от Иисуса Христа нельзя ждать никаких временных выгод, то охладел к Нему до того, что даже тридцать сребреников могли расположить его сделаться Его предателем»[3]. Очевидно Иуда, даже и следуя за Христом в течение почти четырех лет, так и не понял, кем на самом деле был его Учитель и Чьим учеником он являлся. Вероятно, сначала его привлекали слова Христа о Его царстве, и он рассчитывал получить в нем высокое и почетное место. Слова Христа: «Я завещаваю вам… царство, да ядите и пиете за трапезою Моею в царстве Моем, и сядете на престолах – судить двенадцать колен Израилевых» (Лк. 22, 29, 30) – он, как, впрочем, и другие ученики, понял лишь применительно к земной власти и земной жизни.

Так и мать сыновей Заведеевых – апостолов Иакова и Иоанна подошла, кланяясь, ко Христу и попросила за них: «Скажи, чтобы два сына мои сели у Тебя один по правую сторону, а другой по левую в царстве Твоем» (Мф. 20, 21). Непонимание и смешение понятий земного и небесного царства коренится в том же недоумении и плотском неверии, от которого так роптали на Христа иудеи, напитавшиеся его преумноженными хлебами и рассчитывавшие было и впредь получать от Него вдосталь земного хлеба. «Возроптали на Него иудеи за то, что Он сказал: „Я есмь хлеб, сшедший с небес“ (Ин. 6, 41).

Если бы Иуда действительно верил во Христа как Сына Божия, вряд ли предательство Учителя показалось бы ему делом вполне посильным. Вряд ли он мог бы так дерзновенно пообещать первосвященникам предать Того, Кто не только изгонял бесов, исцелял прокаженных, отверзал очи слепым, не только преумножал хлеба и ходил по воде, и даже не только воскрешал мертвых и усмирял бурю, но многажды на его глазах неведомым образом „уклонялся“ (Ин. 10, 39) от фарисеев, желавших схватить Его и побить камнями. „И искали схватить Его; но никто не наложил на Него руки, потому что еще не пришел час Его“ (Ин. 7, 30). И даже служители, подосланные ко Христу фарисеями, не могли причинить Ему никакого вреда, потому что „никогда человек не говорил так, как этот человек“ (Ин. 7, 44).

Возможно, если Иуда действительно не верил во Христа, то его предательство могло быть и плодом его внезапно обнаружившихся страхов, ибо первоначальный расчет здесь и сейчас, в этой земной жизни, сесть на почетное место судьи двенадцати колен Израилевых, оказался ложен. Очевидно, он уже чувствовал опасность, которой подвергался и сам, оставаясь Христовым учеником. Тогда, возможно, он и сделал ставку на то, что, в случае предательства Учителя, он не только сам сможет избежать наказания, но и выгадать от такого поворота событий: получить деньги и заручиться поддержкой влиятельных иудейских первосвященников.

Но существует и другое предположение церковных толкователей Евангелия. Иуда верил в призвание Христа, вместе с другими учениками чаял видеть Его Царем над Израилем и быть при Нем в числе самых первых лиц. Поэтому он и неизменно следовал все эти годы за Учителем и не оставлял Его даже тогда, когда многие соблазнились и покинули Его. „С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним“ (Ин. 6, 66). Однако он вдруг ясно осознал, что возмущение синедриона вот-вот выльется в расправу над Учителем. Тем не менее, он полагал, что авторитет Христа настолько высок в народе, что всякий открытый конфликт, если он достигнет своего апогея именно во время иудейского праздника, при большом стечении людей, разрешится в пользу Учителя.

С другой стороны, Иуда с неудовольствием отмечал, что Учитель вовсе не собирается воспользоваться столь благоприятным для Него моментом. Кроме того, Иуде становится известным, что синедрион собирается расправиться со Христом как раз после праздника, осознавая всю опасность народного волнения. Если все произойдет по этому плану, то очень вероятно, что Христа, да и его учеников, ждет не царство, а мучительная смерть. И вот Иуда решается повернуть ход событий в соответствии со своим замыслом и вопреки планам Синедриона[4]. Таким образом, Иуда, желая спровоцировать синедрион на скорейшие решительные действия, а народ – на восстание, предполагал, что в этом случае Христу не избежать того, что его „возьмут и сделают царем“ (Ин. 6, 15), а Иуда, оказавший Учителю такую важную услугу, сделается важным лицом в Его царстве.

Это предположение, по мнению святителя Иннокентия, отчасти объясняет позднейшее раскаянье Иуды, ибо стратегия его не только не принесла успеха, но погубила „Кровь невинную“ (Мф. 27, 4). Толкование это объясняет то, почему „предатель мог удовольствоваться столь малой наградой“ и почему Иуда бесстрашно вызвался сам предводительствовать стражей, взявшей Иисуса, дружески приветствовал Его и даже поцеловал. Наконец, в этом ключе оно делает понятными слова Христа: „То, что делаешь, делай скорее“ (Ин. 13, 27), которые могли быть восприняты Искариотом как одобрение и даже благословение к действию.

Однако, сколь бы вероятной ни казалась кому-то подобная версия предательства, ни один из евангелистов ни прямо, ни косвенно не подтверждает ее, хотя, казалось бы, тот факт, что Господь был предан одним из ближайших Своих учеников, мог бы, в какой-то мере, свидетельствовать против такого Учителя, компрометировать Его, и потому попытка апостолов несколько смягчить преступление собрата была бы вполне объяснительной. И тем не менее, по свидетельству святителя Иоанна Златоуста, „евангелисты никогда ничего не скрывают, даже и того, что казалось предосудительным“ или „унизительным, потому что и это… унизительное, показывает человеколюбие Владыки“.

Это же подчеркивает и Ориген: „Если бы они (апостолы. – О.Н.)… записали ложь, то тогда не могли бы они записать того, как отрекся Петр или как пришли в смущение ученики Иисуса… Не естественно ли было замолчать об этом людям, которые имели намерение научить приходящих к Евангелию с презрением относиться к смерти из-за приверженности к христианству. Но они знали, что сила учения должна одержать победу над людьми, поэтому они и рассказали об этих событиях, в том убеждении… что они не принесут вреда… и не подадут повода к отрицанию“[5].

И наконец, напрочь опровергает версию о неких благородных чаяниях Иуды его же собственное признание: „Согрешил я, предав Кровь невинную“ (Мф. 27, 4). И – ни слова о былом „благородстве“ замысла – ценой предательства способствовать торжеству воцарившегося на земле Учителя.

Что касается евангелистов, то, действительно, они не скрывают и не сглаживают человеческой греховной немощи ближайших последователей Христа. Следуя за Христом и слушая Его слова, они „смущаются и пугаются“ (Лк. 24, 37, 38; Ин. 14, 1, 27), „негодуют“ (Мк. 14, 4; Мф. 26, 8), „ропщут“ (Мк. 14, 4; Лк. 19, 7; Ин. 6, 61). Ими так или иначе владеет мысль о том, какое место каждый займет при Царе Израиля, и эти честолюбивые помыслы становятся столь явными, что Господь на Тайной вечере, за несколько часов до Своих страданий, вразумляет и предостерегает их. Как последний прислужник, Он моет им ноги, тем самым открывая перед ними новые принципы и новую иерархичность Своего царства. И даже в Гефсиманском саду, когда Христос „начал скорбеть и тосковать“ (Мф. 26, 37) и попросил их: „Побудьте здесь и бодрствуйте со Мной… бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение“ (Мф. 26, 38, 41), они засыпают – „спали и почивали“ (Мф. 26, 45). И даже, когда пришли стражи арестовывать Учителя, они, „оставив Его, бежали“ (Мф. 26, 56).

Итак, сами апостолы не скрывают своих немощей, в каждом из них проступает греховная человеческая природа, очевидно, что всех и каждого из них сатана „сеял, как пшеницу“… Любой „один из двенадцати“, поддайся он навету вражьему и избери путь противления Христу, мог бы стать именно тем „сыном погибели“ (Ин. 17, 12), о котором пророчествовала Псалтирь (Пс. 108, 17) и который в конце концов предал бы Христа (Ин. 13, 21). „Все вы соблазнитесь о Мне в эту Ночь“ (Мф. 26, 31; Мк. 14, 27).

Пророк Давид возвещает в псалме о грядущем предательстве: „Боже хвалы моея не премолчи, яко уста грешнича и уста льстиваго на мя отверзошася“ (Пс. 108, 1–2). И далее он предрекает, что предатель сам исключает себя из числа апостолов: „И епископство его да приимет ин“ (Пс. 108, 8).

Ориген допускает мысль, что „Иисуса мог предать из его учеников кто-нибудь другой, который был еще хуже Иуды… и все учение, услышанное от Иисуса, исторгнул из себя совершенно“. Мог бы, если бы к этому склонилась его свободная воля: Иуда пошел к первосвященникам по своему собственному произволению, „не быв призван первосвященниками, не быв принужден необходимостью или силою, но сам по себе и от себя он произвел коварство и предпринял такое намерение, не имея никого сообщником этого нечестия“ (Иоанн Златоуст; он же называет такую волю „растленной“).

Напротив, как раз в то же самое время, когда Иуда предает Учителя, остальные апостолы пытаются услужить Господу: „Где велишь нам приготовить Тебе пасху?“ (Мф. 26, 17). И наоборот, Иуда отправляется к первосвященникам „тогда“ (Мф. 26, 14), когда блудница возлила на Господа драгоценное миро. „В то время, когда чужая стала своей, свой стал чужим и удалился к тем, которые не звали его“[6].


[1] См.: Лопухин А. Толковая Библия.
[2] См.: Св. Ефрем Сирин. Из толкования на евангельские события, связанные с Иудой Искариотом. Толкование на Преображение, где явились Иисусу Христу Моисей и Илия, а были с Ним на горе только трое учеников.
[3] См.: Барсов М.. Беседы на четвероевангелие.
[4] См. об этом: Свят. Иннокентий Херсонский. Последние дни земной жизни Иисуса Христа.
[5] См.: Ориген. Против Цельса.
[6] См: Евфимий Зигабен. Толкование на Евангелие.

Православие.ру


ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ

Однако, почему Иуда предает Господа таким странным знаком — целованием, которое испокон веков, начиная с Книги Бытия, является выражением родства, верности, благословения, покаяния и той горячей любви, которая крепка, как смерть (Песн 8, 6)?

Самые глубокие, самые искренние, самые трогательные отношения между людьми выражаются в Ветхом и Новом завете именно “целованием”, поцелуем. Он во истину знаменует печать на сердце (Песн 8, 6) целующего и целуемого, любящего и любимого. В уста целует, кто отвечает устами верными (Прем 24, 26), ибо лживы поцелуи ненавидящего (Прем 27, 6).

Вот Исаак, возлежащий на ложе болезни и ждущий смертного часа, призывает к себе сына, желая дать ему свое отцовское благословение: Исаак, отец его, сказал ему: подойди, поцелуй меня, сын мой. Он подошел и поцеловал его. И ощутил Исаак запах от одежды его, и благословил его, и сказал: вот, запах от сына моего, как запах от поля, которое благословил Господь (Быт 27, 26–27).

А вот Иаков впервые встречает свою будущую жену Рахиль у колодца: И поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой и заплакал… Лаван, услышав об Иакове, сыне сестры своей, выбежал ему на встречу и поцеловал его, и ввел его в дом свой. Лаван же сказал ему: подлинно ты кость моя и плоть моя (Быт 29, 11, 13–14).

И после этого служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее (Быт 29, 20).

А вот Иосиф, в апогее своей славы и процветания, встречает в Египте своих некогда продавших его в рабство коварных братьев, теперь голодных и нищих, а с ними — меньшего: невинного и любимого Вениамина: И пал он на шею Вениамину, брату своему, и плакал; и Вениамин плакал на шее его. И целовал всех братьев своих, и плакал, обнимая их (Быт 45, 14–15).

А вот Иаков, Самим Богом названный Израилем, теперь уже совсем старый и немощный, наконец, добравшись до Египта, встречает своего любимейшего сына Иосифа...

И сказал Иосиф отцу своему: это сыновья мои, которых Бог дал мне здесь. Иаков сказал: подведи их ко мне, и я благословлю их. Глаза же Израилевы притупились от старости, не мог он видеть ясно. Иосиф подвел их к нему, и он поцеловал их и обнял их (Быт 48, 9–10).

Когда же умер Иаков, то Иосиф пал на лице отца своего, и плакал над ним, и целовал его (Быт 50, 1).

Так и Авессалом, сын царя Давида, впал у отца в немилость за то, что убил своего брата Амнона за растление своей сестры Фамари, и когда, наконец, после долгих страданий и попыток получить прощение и милость отца был, наконец, позван им, то он пришел к царю, и пал лицем своим на землю пред царем, и поцеловал царь Авессалома (2 Цар 14, 33).

Плачут и целуют друг друга сын царя Саула Ионафан и Давид. Саул решил убить Давида, но Ионафан полюбил Давида: Душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу (1 Цар 18, 1).

Поэтому Ионафан предупредил Давида, чтобы тот мог скрыться, и они попрощались. И Давид… пал лицем своим на землю, и трижды поклонился, и целовали они друг друга, и плакали оба вместе, но Давид плакал более (1 Цар 20, 44). Целует царь Давид и некоего старика Верзеллия, прощаясь с ним.

Верзеллий оказал царю помощь во время войны с Авессаломом: И поцеловал царь Верзеллия, и благословил его (2 Цар 19, 39). Просит и Елисей пророка Илию в час своего пророческого призвания отпустить его домой поцеловать родителей, и это выражение любви оказывается столь существенным, что Илия отпускает его: Илия, проходя мимо, бросил на него милоть свою. И оставил Елисей волов, и побежал за Илиею, и сказал: позволь мне поцеловать отца моего и мать мою, и я пойду за тобою. Он сказал ему: пойди и приходи назад (3 Цар 19, 21) (Ср.: Другой же из учеников сказал ему: Господи! позволь мне прежде пойти похоронить отца моего. Но Иисус сказал ему: иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов — Мф 6, 21–22).

В Евангелии целует ноги Христа покаявшаяся грешница: И ставши позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром (Лк 7, 38).

Видя же, что это соблазняет фарисея Симона, Христос отвечает ему, и этот ответ звучит как упрек: Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор, как я пришел, не перестает целовать у меня ноги (Лк 6, 45).

И наконец, целует в Христовой притче радостный отец своего вернувшегося блудного сына: Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец и сжалился; и побежав пал ему на шею и целовал его (Лк 15, 20).

Эти „целования“ есть выражение лучшего, что живет в человеке, — его любви, чистоты, благодарности.

Однако Библия знает и другие — лживые поцелуи, исполненные предательства и коварства: Лживы поцелуи ненавидящего (Притч 27, 6).

Губительными оказываются для „неразумного юноши“ поцелуи женщины, в наряде блудницы, с коварным сердцем: Она схватила его, целовала его, и с бесстрыдным лицем говорила ему… Множеством ласковых слов она увлекла его, мягкостью уст своих овладела им. Тотчас он пошел за нею, как вол идет на убой, и как олень на выстрел (Притч 7, 7, 10, 13, 21–22).

Поразительным коварством оборачивается для Амессая поцелуй Иоава — военачальника царя Давида: И сказал Иоав Амессаю: здоров ли ты, брат мой? И взял Иоав правою рукою Амессая за бороду, чтобы поцеловать его. Амессай же не остерегся меча, бывшего в руке Иоава, и тот поразил его им в живот, так что выпали внутренности его на землю… и он умер (2 Цар 20, 9–10).

Если при этом учесть, что Амессай сам был военачальником иудейским и вовсе не был ни врагом царя, ни врагом Иоава, а провинился лишь тем, что замедлил выполнить порученное ему, становится понятным гнев Давида на Амессая. Умирающий царь наказывает своему сыну и наследнику Соломону покарать Иоава, что Соломон и исполняет: Да обратит Господь кровь его на голову его за то, что он убил… Амессая, военоначальника Иудейского (3 Цар 2, 32). Еще раз подчеркнем, что смертельный удар был нанесен Амессаю в тот самый момент, когда он ожидал, что убийца поцелует его.

Вот и Иуда предает Господа целованием. Он говорит стражникам: Кого я поцелую, Тот и есть (Лк 22, 47). Истинный смысл Иудиного намерения не может скрыться от Господа: Иисус же сказал ему: Иуда! целованием ли предаешь Сына Человеческого? (Лк 22, 48). И еще сказал: Друг, для чего ты пришел? (Мф 26, 50).

Церковные толкователи этого места сходятся в том, что Христос и в этот страшный момент продолжает заботиться о предателе, вразумляя его любовью: не обличая его, не выказывая к нему никакой нравственной брезгливости, он все еще называет его „другом“, не отвергает целования, но принимает его, хотя и кротко упрекает бывшего ученика за то, что он „знак любви делает знаком предательства“ (Евфимий Зигабен. Толкование на Евангелие.С. 336).

“Это действие, обыкновенно употребляемое как выражение дружества и любви, употребляемое Иудою как выражение предательства, показывает в Иуде или лукавство — желание и при самом конце скрыть от Иисуса Христа гнусный замысел против Него, или крайнюю злобу, насмешливо употребляющую доброе орудие для причинения крайнего вреда, или безсмыслие, не понимающее внутреннего значения употребляемых действий” (Михаил, архим. Толковое Евангелие. Т. 1. С. 503).

Можно, конечно, согласиться с предположениями архимандрита Михаила, допускающими тут сугубое коварство, насмешку Иуды, целующего Учителя. Можно также, по аналогии с предательским поцелуем Иоава, представить это таким образом, словно Иуда боялся спугнуть Христа, напротив даже — хотел привлечь его к себе, удержать Его, пока не подоспеют стражники, выражением своего дружества.

Но на самом деле есть в этом предательском поцелуе что-то совсем алогичное — некий иррациональный импульс, свидетельствующий о зловещем раздвоении воли, об эмоциональной рассогласованности всего падшего, грешного естества. По аналогии тут же вспоминается, как в тяжелейшем для Церкви 1922 году обновленческий протоиерей Александр Введенский привел чекистов арестовывать митрополита Вениамина — своего учителя и правящего архиерея (вскоре тот был расстрелян; в 2000 году прославлен как новомученик). Иудин жест протоиерея Введенского состоял здесь еще и в том, что он не преминул подойти к святителю под благословение.

— Отец Александр, — спокойно сказал ему митрополит Вениамин, — мы же с вами не в Гефсиманском саду.

„И не дал благословения. А потом так же спокойно и ровно выслушал объявление о своем аресте“ (Цыпин Владислав, прот. Русская Церковь 1917–1925. М., 1996. С. 194).

Психологический феномен поцелуя Иуды (так же, очевидно, как и попытки Введенского в этой ситуации попросить благословения у своей жертвы) состоит, возможно, в том, что предатель пытался до конца сохранить не только видимость, но и собственное убеждение в том, что он отнюдь не сводит здесь счеты, не питает враждебных чувств к своей жертве — на против, лично ее, эту жертву, он вроде бы и любит, и почитает. Поцелуй (как и благословение)необходимо предателю как знак самооправдания, который, как он надеется, может успокоить его совесть, удостоверить чистоту намерения, в чем так нуждается его душа, смятенная душа изменника: предать — предал, но ничего дурного как бы и не помышлял, не имел против.

Тот же психологический механизм находим и в „Моцарте и Сальери“. Сальери, друг, он же — отравитель, не выказывает Моцарту своей враждебности, напротив, откровенно выражает ему свое восхищение: „Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; я знаю, я“ (Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1976. Т. 4. С. 283). Убийственный яд, сей „последний дар Изоры“, называет он „заветным даром любви“, преподносимым в „чаше дружбы“.

Эта демонстрируемая пелена любви, дружбы и даже заботы, в которую тщательно драпируется предатель („Берите Его и ведите Его осторожно“), сознательно посылающий своего избранника на смерть, возможно, более красноречиво свидетельствует о его помрачении, одержимости и духовном параличе, чем если бы он стал откровенно объяснять мотивы своих действий и проявлял откровенную враждебность.

Православие.ру

РАСКАЯНИЕ И ПОКАЯНИЕ: ИУДА И АПОСТОЛ ПАВЕЛ

***

Есть несколько моментов, позволяющих сопоставить поведение Иуды и апостола Петра. Оба – и Петр, и Иуда – были избраны Христом, приближены к Нему, почтены Его доверием, отмечены Его любовью, удостоены Его даров, научены Им тайнам Царства Небесного, призваны в свидетели Его чудес и исповедали Его Мессией, Христом, Сыном Бога Живаго. „Устами апостолов“ назвал святитель Иоанн Златоуст апостола Петра, произнесшего это исповедание и давшего ответ на вопрошание Господа не только от себя, но и от всех учеников. Кроме того, после усмирения бури все ученики исповедали Его Сыном Божиим: Воистину Сын Божий еси (Мф. 14, 33). И тот, и другой по пути следования за Христом претерпевают искушения, насылаемые на них князем тьмы.

Когда Христос стал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин, первосвященников и книжников, и быть убитым, и в третий день воскреснуть, Петр, исполнившись желанием скорейшего наступления Царства Небесного здесь и сейчас, а также любовью и состраданием ко Христу, стал прекословить Ему: будь милостив к Себе, Господи! Да не будет этого с тобою. Он же, обратившись, сказал Петру: отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн; потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мф. 16, 21–23). Те же самые слова: «Отойди от Меня, сатана» (Мф. 4, 10) Господь говорил дьяволу, когда тот искушал Его в пустыне.

Но и об Иуде сказано: Один из вас диавол (Ин. 6, 70); Диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его (Ин. 13, 2); Вошел же сатана в Иуду (Лк. 22, 3); После сего куска вошел в него сатана (Ин. 13, 27).

Так же может показаться основанием для сопоставления Иуды и апостола Петра то обстоятельство, что Господь предрек одному – предательство, другому – отречение. Один из вас предаст Меня (Мф. 26, 21; Мр. 14, 18; Ин. 13, 21); Один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте; ибо сей хотел предать Его (Ин. 6, 70–71).

В эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня (Мф. 26, 34; см.: Мр. 14, 27; Лк. 22, 34; Ин. 13, 38); Опустивший со мною руку в блюдо, этот предаст Меня (Мф. 26, 23), Рука предающего Меня со Мною за столом (Лк. 22, 21).

Тем не менее, анализ подоплеки греха Иуды и греха Петра приводят, в конечном счете, к противопоставлению этих евангельских персонажей, один из которых раскаялся, однако не покаялся в евангельском смысле «перемены ума» («метанойя») и, продолжая пребывать в греховном мраке, отчаялся и удавился, а другой – плакал горько (Мф. 26, 75) и, исполненный любви ко Христу, прибег к Его милосердию, покаялся, был прощен, получил Господне благословение, стал первоверховным апостолом и засвидетельствовал свою верность Господу мученической кончиной.

Это говорит прежде всего о том, что между раскаянием Иуды и покаянием Петра существует кардинальная метафизическая разница. Раскаяние оказывается лишь муками нечистой совести, не ищущей и не чающей, однако, прощения, не верящей в Того, Кто имеет власть оставлять грехи, Кто взял на себя грех мира (Ин. 1, 29). Раскаяние, таким образом, может настичь и неверующего человека, но покаяние происходит исключительно перед лицом Господним, в преддверии приблизившегося Царства Небесного. Покайтесь; ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 4, 17) – с этими словами Господь выходит на проповедь после искушения Его сатаною в пустыне.

Главный вопрос, который Он задает отрекшемуся Петру, – это вопрос о любви: Симон Ионин! Любишь ли ты Меня? (Ин. 21, 15, 16, 17). И Петр отвечает на это исповеданием своей полной и совершенной любви к Господу, включающей в себя и личную сердечную всецелую преданность, и привязанность (это выражается глаголом «филео»). А поскольку Господь уже свидетельствовал о покаявшейся грешнице: Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит (Лк. 7, 47), особый смысл приобретает и Его вопрос Петру: Симон Ионин! Любишь ли ты меня больше, нежели они? (Ин. 21, 15). Так возникает особая «диалектика» любви и Божиего прощения: чем более человек любит Бога, тем более он сокрушается о своих грехах и приносит свое покаяние в них, но чем более ему прощает Господь, тем сильнее он Его любит. Без исполнения самой первой заповеди этот непрестанный и подвижный путь к Богу «застопоривается»: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим (Мф. 22, 37). Таким образом, непреложным условием любви к Богу является покаяние в грехах, так же как условием покаяния становится любовь к Богу.

Этой любовью так или иначе исполнены все поступки апостола Петра, даже и в том случае, когда к ней примешиваются некие земные и страстные побуждения.

Предсказание страстей: И, отозвав Его, Петр начал прекословить ему: Будь милостив к Себе, Господи! Да не будет этого с Тобою (Мф. 16, 22).

Хождение по водам: Петр сказал Ему в ответ: Господи! Если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде (Мф. 14, 28).

Чудесная ловля рыб: Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! Потому что я человек грешный (Лк. 5, 8).

О камне Церкви: Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты – Христос, Сын Бога живого (Мф. 16, 16).

Ответ на предсказание о соблазне учеников: Петр сказал Ему в ответ: если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь… хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя (Мф. 26. 33, 35); С Тобою я готов и в темницу и на смерть идти (Лк. 22, 33).

Взятие Христа под стражу: Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо (Ин. 18, 10).

Явление на Тивериадском озере: Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою… и бросился в море (Ин. 21, 7).

Испытание Петра: Петр опечалился, что в третий раз спросил его: любишь ли Меня? и сказал Ему: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя (Ин. 21, 17).

Господь воистину знает, что Петр любит Его. В своей горячей вере Петр опережает других учеников. Он первый исповедуют Христа Богом: Ты Христос, Сын Бога Живаго (Мф. 26,16); первый прекословит Христу, взывая к Нему пощадить Себя и отказаться от страданий; первый торжественно обещает умереть со Христом и не соблазниться о Нем; первый препятствует Христу омыть ему ноги, обнажает меч против взявших Христа под стражу; кидается к Нему по воде, узнав, что это – Он, как в случае с чудесным хождением по водам, так и тогда, когда узнает в Нем Воскресшего Господа.

И даже уверения Петра: если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь (Мф. 26, 33), исполненные самоуверенности и самонадеянности, происходили все же из пламенной любви его к Господу. Господь смиряет Петра не за его горячее побуждение, а именно за то, что он хотел противостоять соблазнам собственными силами. «Когда должно было усиленно молиться и говорить: “Господи, помоги нам!” – он совершает троякое преступление: первое то, что противоречил пророку и Иисусу Христу; второе, что предпочитал себя другим; третье, что полагался только на себя, а не на помощь Божию» (Свят. Иоанн Златоуст). «Христос попустил ему пасть, чтобы научить его надеяться не на себя, а на Бога, и слова Христовы почитать достовернейшими собственного сознания. Притом же слова: “Если и все соблазнятся, я никогда не соблазнюсь”, – отзываются высокомерием и обнаруживают в Петре гордость и незнание собственной немощи» (Блаж. Феофилакт Болгарский).

Таким образом, Петр не уклоняется от соблазнов, но пытается противостоять им своими человеческими силами: он не отрекается от Господа по своей свободной воле, как это сделал Иуда, напротив, его воля состоит в том, чтобы быть со Христом даже до смерти, однако он не может противостоять силой своего человеческого волеизъявления напастям этой ночи. Его отречение – свидетельство его немощи, о которой он сам не ведает и о которой узнает, лишь когда исполняется пророчество Господа. Он словно иллюстрирует горестное наблюдение апостола Павла: Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю… Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, что не хочу: уже не я делаю то, но живущий во мне грех… Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти? (Рим. 7, 15, 18–20, 24).

Горький плач Петра, отрекшегося от любимого Господа и не смогшего противостоять искушению, исполнен подобного же сокрушения: «Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти?»

Петр не хотел – и отрекся от Любимого. Иуда сам по своей воле – захотел – и предал за деньги Нелюбимого.

Петр плакал горько и смиренно исповедал свою любовь ко Христу. Иуда понял, что совершил преступление непоправимое, подсудное иудейскому закону, – «предал кровь неповинную» и, вернув деньги, повесился.

Петр знал: Кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим небесным (Мф. 10, 33) и оплакивал свой разрыв с Тем, Кого он любил и у Кого были глаголы вечной жизни (Ин. 6, 68). Иуда знал: Проклят, кто берет подкуп, чтобы убить душу и пролить кровь невинную! И весь народ скажет: аминь (Втор. 27, 25).

Петр покаялся пред Господом и был прощен. Иуда раскаялся в злодеянии, которое не смог вынести, отчаялся и удавился.

В результате Петр стал первоверховным апостолом, которому вручены ключи Царства Небесного, Иуде же – лучше было бы… не родиться (Мф. 26, 24; Мр. 14, 21): он стал именем нарицательным, символом предательства. Именно с ним связаны все человеческие аллюзии, вызванные коварством, корыстолюбием, изменой и низостью.

Покаяние, как свидетельствуют святые отцы[1], «рождается в сердце от веры и страха», но этой веры и не было у Иуды: Что вы дадите мне, и я вам предам Его? (Мф. 26, 15). Ибо раскаяться, то есть испытывать муки совести, душевную тяготу, может и человек неверующий: Согрешил я, предав Кровь невинную (Мф. 27, 4). Раскаяться можно в неверно принятом решении, которое изменило прежний привычный ход жизни: первосвященники презрели Иуду (Что нам до того? смотри сам. – Мф. 26, 4.), другие апостолы от него отвернулись. Можно раскаяться в дурном поступке, особенно если он навредил и самому совершившему его: Проклят, кто берет подкуп… (Втор. 27, 25). Однако покаяться можно лишь пред лицом Личного Живого Бога, приблизившегося Царства Небесного.

Проповедь Сына Божиего и начинается со слова «покайтесь»: Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 3, 2; 4, 17). Сам Господь определяет цель Своего первого пришествия как спасение грешников, невозможное без их покаяния: Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию (Мф. 9, 13). Так написано, и так надлежало постраждать Христу, и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов (Лк. 24, 47).

Покаяние, таким образом, становится непреложным условием спасения: На небесех более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяносто девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии (Лк. 15, 7). Добрый пастырь радуется об одной единственной овце, заблудившейся и нашедшейся, более, чем о девяноста девяти незаблудившихся (см.: Мф. 18, 13).

Апостол Петр отрекся от Христа и, горько плача, покаялся. Смиренный мытарь, ударяющий себя в грудь и повторяющий: Боже, будь милостив ко мне грешнику! более оправдан, чем горделивый фарисей, исполняющий закон (см.: Лк. 18, 13, 14). Благоразумный разбойник, на кресте исповедавший Иисуса Господом, первым попал в рай (см.: Лк. 23, 40–43). Покаявшийся блудный сын был почтен от отца лучшей одеждой и перстнем, и отец, заколов тельца, устроил пир в честь его возвращения (см.: Лк. 15, 21–24). Блудница, облившая ноги Христа слезами покаяния и отершая их волосами своими, была прощена со всеми своими – «многими» – грехами (см.: Лк. 7, 38–47). В каждом из этих случаев покаяние обращено к живой личности Христа. В каждом случае оно сопровождается сокрушенным плачем и смирением.

Покаянные слезы становятся неким жертвенным приношением Господу. Я услышал молитву твою, увидел слезы твои. Вот, Я исцелю тебя; в третий день пойдешь в дом Господень (4 Цар. 20, 5).

Только Бог отрет всякую слезу с очей (Откр. 7, 17). Однако эти очистительные слезы должны пролиться и стать выражением совершенного покаяния, его «делом», его «жертвой», наподобие принесенного Христу блудницей драгоценного мира: «Принеси Богу покаяния слезы» (Великий покаянный канон св. Андрея Критского).

Но в то же время они и дар Божий, без которого сердце не может ни умягчиться, ни умилиться, ни подлинно покаяться, ни очиститься. О них молит всякий, приступающий к Господу: «Всяк грех содеях, всех преидох блудом: аще восхощу покаятися, не имам слез токи!».

«Тучи мне подаждь, Христе, слез, в поста красный день, яко да восплачу, и омыю скверну яже от сластей, и явлюся Тебе очищен…» ((Подобен вечерни первой седмицы Великого поста. Триодь Постная).

«Откуду начну плакати окаянного моего жития деяний? Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию…» (Песнь 1 Великого покаянного канона св. Андрей Критского)

«Слезы блудницы, Щедре, и аз предлагаю: очисти мя, Спасе, благоутробием Твоим».

«Воспряни, о душе моя, деяния твоя яже соделала еси помышляй, и сия пред лице твое принеси, и капли испусти слез твоих».

«Слезы, Спасе, очию моею, и из глубины воздыхания чисте приношу…».

«Согреших, якоже блудница вопию Ти: един согреших Тебе, яко миро, приими, Спасе, и моя слезы».

«Омый и мене, Спасе, слезами».

«Очию моею приими капли, Спасе, и спаси мя».

«Яко разбойник вопию Ти: помяни мя; яко Петр, плачу горце… зову, яко мытарь, слезю, яко блудница; приими мое рыдание, якоже иногда хананеино».

«Плачу, яко Марфа и Мария над Лазарем».

«Припадаю Ти и приношу Тебе, якоже слезы, глаголы моя: согреших, яко не согреши блудница…» (Великий покаянный канон св. Андрея Критского).

«Как иной человек, принеся великий дар царю, награждается от него ласковым взором, так и тому, кто имеет в молитве своей слезы, великий Царь веков, Бог, прощает всякую меру грехопадений и награждает его благоволительным взором? Слезы во время молитвы – признак Божией милости, которой сподобилась душа в покаянии своем, признак того, что молитва принята и слезами начала входить на поле чистоты» (Преп. Исаак Сирин.).

Альтернативой покаяния является «гибель»: Если не покаетесь, все… погибнете (Лк. 13, 3). Сдвину светильник твой с места его, если не покаешься (Откр. 2, 5).


[1] См., например, у преп. Исаака Сирина в его «Словах подвижнических».

Православие.ру

Тэги: Евангелие в литературе, Иуда

Ещё по теме:

Пред. Оглавление раздела След.
В основное меню