RSS
Написать
Карта сайта
Eng

Россия на карте Востока

Летопись

19 июля 1914 вел.кнг. Елизавета Федоровна молилась в Крестовой церкви в Перми

19 июля 1914 началась Первая мировая война

20 июля 1875 иеромонах Макарий (Сушкин) был торжественно избран игyменом Пантелеимонова монастыря, став первым русским настоятелем обители на Афоне

Соцсети


М. Ю. Лермонтов и православие

Красота поэзии Лермонтова, в сущности, не что иное, как отблеск вечной красоты Божьего соизъявления:

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка…
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья.

В этих словах “Пророка” поэт выступает хранителем (понятно, в границах литературного творчества) и глашатаем заветов Предвечного, отстаивает правоту священного, противодействуя силам зла и порока… Согласно высказыванию исследователя православных традиций в русской классике М. М. Дунаева, “религиозность нашей литературы проявляется не в простой связи с церковной жизнью, равно как и не в исключительном внимании к сюжетам Святого Писания. Главное: русские писатели смотрели на жизненные события, характеры и стремления людей, озаряя их светом евангельской истины, мыслили в категориях православия, и это проявилось не только в прямых публицистических выступлениях, но и в системе художественных образов”.

Лермонтову ещё в XIX веке отвели место (казавшееся долгое время почётным) непримиримого “богоборца”. Это суждение настолько распространилось в нашей критике и литературоведении, что стало синонимом его высших художественных достижений. Сейчас напрямую почти никто не пишет о “богоборчестве” Лермонтова, но мысль о латентном, скрытом присутствии этого чувства в творчестве страстного поэта нет-нет да и проявится в иных публикациях. Огорчительно в одном из словников прочитать о том, что “бунт Лермонтова против Бога основан на неприятии коренных, неколебимых законов мироздания”. Откуда берёт своё начало достаточно распространённое в научной литературе представление о том, что у Лермонтова, в самих его творческих установках, была с “небом гордая вражда”, совпадающая якобы с противостоянием Господу?

Можно назвать несколько источников такого заблуждения, ведущего к искажению подлинного смысла лермонтовского творчества. Но особого внимания заслуживает тенденциозно интерпретированное письмо В. Г. Белинского к В. П. Боткину от 17 марта 1842 года. Восторгаясь “взмашистостью” хотя и не вполне освободившейся от детскости “львиной натуры” Лермонтова, критик сообщает, что в отличие от пушкинских творений в “Демоне” замечается «сатанинская улыбка на жизнь, искривляющая младенческие ещё уста, это “с небом гордая вражда” (курсив мой. — И.Щ.), это — презрение рока и предчувствие его неизбежности». Интересующая нас цитата приводится Белинским из шестой редакции “Демона”, которую Белинский знал по одному из списков и которую сам автор не считал окончательной. В более поздней, восьмой редакции, приготовленной (1841) для чтения во Дворце (ввиду гибели поэта она оказалась последней), отмеченных слов уже не было. Белинский, понятно, этого не знал и знать не мог, потому что публикация восьмой редакции состоялась только в 1856 году в Германии (по рукописи, принадлежавшей А. И. Философову), когда в живых уже не было ни поэта, ни критика.

Что же в действительности представлял собою фрагмент, откуда Белинский извлёк злополучную фразу, не подозревая, что её больше не будет в последующих редакциях и что она, зафиксированная в его письме, станет потом (уже после его смерти) прологом к различного рода толкованиям о так называемых богоборческих настроениях поэта? Рисуя Тамару, умерщвлённую Демоном, Лермонтов задерживает внимание на “странной” улыбке, теплившейся на устах усопшей:

Печальный смысл улыбки той:
Что в ней? Насмешка ль над судьбой,
Непобедимое ль сомненье?
Иль к жизни хладное презренье?
Иль с небом гордая вражда?
Как знать? Для света навсегда
Утрачено её значенье?
[II, 483. Курсив мой. — И.Щ.]

Вот, оказывается, в каком контексте находятся слова, которые вызвали сначала интерес Белинского, а затем, в результате различных филологических перестановок и “подтасовок”, стали едва ли не alter ego лермонтовского “я”. Но ведь застывшая на устах Тамары улыбка (и ничто иное!) могла означать (всего лишь могла!), как это видно по тексту, разные состояния. К примеру, “сомнения” (в чем, в ком?) либо “презренье к жизни” (почему, отчего?), либо, наконец, “вражду” с судьбой и “небом” в том смысле, что никому ведь не хочется так рано умирать… Автор намеренно раздвигает круг предполагаемых ощущений прелестного молодого создания (“Как спящая пери мила, / Она в гробу своём лежала”), чтобы нагляднее подчеркнуть неординарность происшедшего — противостояние “зла” добру. Победу в поэме одерживает всё-таки добро:

Она страдала и любила —
И рай открылся для любви.

Кого “любила” Тамара, за что “страдала”? Любила земные радости, предавалась грёзам любви, в которых не виновата, потому что была обманута искуснейшим из соблазнителей — сатаной. Это и явилось её “страданием”, ибо на свете нет горше муки, чем обмануться в “чистых” помыслах и желаниях. Именно за такие страдания Тамара прощена Господом: “И рай открылся для любви”.

Описание “улыбки” (всего лишь улыбки!) персонажа, к тому же с разнонаправленными признаками, что свойственно гению Лермонтова, нельзя относить к самому автору, делать вывод о его “гордой” вражде с “небом”, то есть с Господом. И уж никак нельзя на основе одной фразы формулировать заключение об атеистической направленности самого творчества поэта, с чем, к сожалению, мы сталкиваемся в работах ряда исследователей, преимущественно XIX и XX веков. “Однако Белинский поступил именно так. Связал же он фразу, относящуюся к персонажу, с настроением автора, и это стало эталоном в определении мировоззренческой позиции Лермонтова”, — скажет кто-либо из оппонентов. Да, такое заключение может вынести неподготовленный читатель или торопливо пролистывающий переписку Белинского исследователь, в особенности если он склонен к жёсткому подчинению отдельных цитат своей концепции. Хорошо знавший особенности эпистолярной стилистики своего друга, В. П. Боткин чутко уловил главное направление его мысли и выразил согласие с критиком, несколько перефразировав его суждение о “Демоне”. Как бы в продолжение рассуждений Белинского Боткин более определённо связал содержание лермонтовской поэмы с отрицанием “духа и миросозерцания, выработанного Средними веками, или, ещё другими словами, пребывающего общественного устройства”. Относительно Белинского надо добавить ещё, что как раз в начале 40-х годов он переходил уже к материализму, к идеям социального переустройства жизни. Именно поэтому в системе его представлений (“утопический социализм”) выражение, взятое из шестой редакции лермонтовского “Демона”, означало “вражду” не с мистическими, небесными силами как таковыми, а с общественными недугами своего времени в первую очередь. В противном случае не было бы в упомянутом письме критика от 17 марта 1842 года приписки о том, что “Демон” сделался “фактом” его жизни. Ясно, что Белинского привлекал общественно-бунтующий, а не религиозно-протестующий пафос поэмы Лермонтова и всего его творчества.

Освобождённое от кавычек выражение с небом гордая вражда воспринимается как прямая констатация атеистической позиции самого Лермонтова. Иногда подобный вывод закрепляется ссылкой на Вл.Соловьёва, крупного русского философа конца XIX века, который по-своему понимал Лермонтова и в 1899 году дал крайне спорное, в сущности ошибочное заключение о поэте: “Мы не найдём ни одного указания, чтобы он когда-нибудь тяготился взаправду своею гордостью и обращался к смирению, и демон гордости мешал ему действительно побороть и изгнать двух младших демонов (злобы и нечистоты)”. Увы! Это вовсе не так, и согласиться с выводом уважаемого философа невозможно, если рассматривать творчество гениального художника в эволюции, притом как воспроизведение наиболее активных (“взыскующих”) сторон человеческого духа. Всё своё творчество Лермонтов посвятил борьбе с “порочным” в его онтологическом проявлении во имя Священного. Но очень часто, к сожалению, акценты переставлялись. Лермонтову нередко приписывали противодействие Священному под видом уяснения особенностей пафоса его поэтического отрицания, составляющего самую существенную черту лермонтовского творчества. Но этому свойству ни в лирике, ни в прозе Лермонтова нельзя придавать универсального значения. Нельзя забывать, что он начинал свой путь провозглашением: “Любить необходимо мне” — и закончил гигантской грёзой о том, чтобы “всю ночь, весь день мой слух лелея, / Про любовь мне сладкий голос пел”.

Отражение православных идей в творчестве Лермонтова следует искать и в сюжетных, и в мировоззренческих компонентах. К примеру, в основе поэмы “Демон” — изображение борьбы падшего ангела против Господа. Лермонтов, что не раз отмечалось исследователями, близок к трактовке данного конфликта к библейским текстам. Но есть и различия, отступления. Однако их не следует воспринимать в том смысле, что будто бы поэт на стороне Демона, что в его образе “персонифицированы” собственные умонастроения Лермонтова. Такое толкование художественной доминанты поэмы противоречит её объективному смыслу. Ведь то, что характерно для персонажа, не обязательно свойственно авторскому сознанию. Поэтому распространённое суждение о том, что борьба Демона с Господом есть своеобразное воплощение теологического бунтарства Лермонтова, не находит подтверждения в поэтической конструкции шедевра. Напротив, совокупность художественных перипетий в “Демоне” воспринимается как решительное стремление поэта показать наконец всю бессмыслицу любви, вышедшей из отрицания, невозможность приобщения к любви и гармонии без признания силы и первенства Господа:

Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру, —

говорит Демон Тамаре. И это не притворство: Демон действительно тяготится своим одиночеством (такова версия Лермонтова), равно как и властью над “ничтожною” землёй. Встретив Тамару, он ощущает прелесть добра и красоты. Ему кажется, что “жизни новой” теперь “пришла желанная пора”:

Мой рай, мой ад в твоих очах.
Люблю тебя нездешней страстью. <…>
Во дни блаженства мне в раю
Одной тебя недоставало, —

говорит он Тамаре. Но именно такая страсть — огромная и в то же время сосредоточенная на удовлетворении личного хотения — не позволяет Демону преодолеть столь же огромный индивидуализм, заложенный в нём непримиримостью борьбы с Господом. Демон клянётся Тамаре отречься от “гордых дум”, “веровать добру” и даже с “небом примириться”, но единственным гарантом обещанных исполнений оказывается у него лишь собственное “я”. Другого мира Демон не знает, да его и нет для него:

В любви, как в злобе, верь, Тамара,
Я неизменен и велик.
Тебя я, вольный сын эфира,
Возьму в надзвёздные края;
И будешь ты царица мира,
Подруга первая моя…

Как видим, всюду — “я”, “моя”, “меня”, мало того — вот парадокс! — любовь уравнена со “злобой” и как бы продолжает её, только в другой плоскости. На “земном” языке это называется эгоистической страстью, и потому прикосновение Демона к Тамаре оказывается губительным, смертельным для неё. Другого результата и быть не могло, потому что в любви Демон (ещё один парадокс!) не радовался, а торжествовал от сознания своего могущества и превосходства. Но торжество оказалось недолгим. В единоборстве с Посланником Неба Демон терпит поражение, душа Тамары отправляется в рай:

И проклял Демон побежденный
Мечты безумные свои,
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во вселенной
Без упованья и любви!..

Сомневаться в значении этих слов невозможно. Здесь всё говорит о поражении, о несостоятельности духа “зла” в борьбе с Господом. И это совпадает не только с евангельским толкованием общемирового конфликта, но и с религиозно-философскими убеждениями самого Лермонтова. В начале творческого пути и некоторое время спустя у Лермонтова было нечто, похожее на “заигрывание” с обольстительной силой “зла”, своего рода апология Демона, что, вероятно, и отразилось на обстоятельствах собственной судьбы Лермонтова как человека — кто знает? Но романтическое упоение “адской” стихией, сказавшееся в некоторых произведениях Лермонтова (к примеру, в стихотворении “Мой демон”: “Собранье зол его стихия…”, 1829, новая переработка под тем же названием — 1831), преодолено автором в “Демоне”. Поэма создавалась в течение всей жизни поэта и завершается сценою, которая вполне проясняет торжество высшей силы Бога, как это и обозначено в Святом Писании в отношении борьбы сатаны против Господа:

“Исчезни, мрачный дух сомненья! –
Посланник неба отвечал. —
Довольно ты торжествовал;
Но час суда теперь настал —
И благо Божие решенье!” <…>
И Ангел строгими очами
На искусителя взглянул
И, радостно взмахнув крылами,
В сиянье неба потонул.

Таким образом, Лермонтов освещает конфликт поэмы в соответствии с канонами евангельских текстов. Что же касается поэтизации демонического “бунтарства”, “мощи” героя, то всё это мотивировано в поэме традиционным для романтического стиля усилением потенциальных возможностей персонажа и не означает авторского признания за ним подобия идеала. Отрицание, составляя пафос и силу Лермонтова в осуждении порочного, отнюдь не являлось источником его вдохновения. Оно означало неприятие общественных, нравственных аномалий века, но не бунт против Бога. В характеристике своих персонажей в качестве оценочного критерия Лермонтов очень часто подчёркивает их способность или желание жить и действовать на земле в соответствии с нормами религиозного верования. Это основной критерий Лермонтова в оценке достоинств человека. Но воплощается данный критерий в творчестве поэта многообразно и — что в особенности необходимо подчеркнуть — весьма специфично. А именно: как неудовлетворённость лирического героя самим собою и окружающей средою, как его порыв к идеалам любви, чести, добра, красоты, активного деяния.

В лермонтоведческих работах уже отмечалась особая теплота, интимная, так сказать, доверительность лирических героев Лермонтова в обращении к Богу как источнику озарённости человека, ведущей его к Богу, к пониманию высших форм добродетели и красоты. Именно в такой плоскости можно воспринимать обращение к Божьей Матери в стихотворении “Молитва”, где лирический герой молит Пресвятую Богородицу не за себя, а за “душу достойную”, “душу прекрасную”. В переводе текста в автобиографический план, по всей видимости, за душу Вареньки Лопухиной, которая по ошибке согласилась выйти (1835) замуж, не дождавшись поэта. Стихотворение было написано в 1837 году. К этому времени огорчения и обиды, связанные с неожиданным решением Вареньки, уже улеглись в душе поэта. Сама же страсть его как бы растворилась в чувстве добра, человеколюбия. Отсюда эмоциональная открытость обращения к Пресвятой Богородице с просьбой защитить “деву невинную”. Характерная деталь: поэт обращается не к “судьбе”, не к “случаю — надежде самонадеянных и волевых натур, а к “Тёплой Заступнице мира холодного”.

Связь Лермонтова с православным мироощущением была не внешнетематической, а глубинно-органической. Она проявлялась в его творчестве как оценка действий и переживаний персонажей, а также лирических чувств, раскрываемых в собственном саморазвитии, наконец, как порыв к горним высотам Животворящего Духа.

Щеблыкин И.П., профессор, доктор философских наук

Статья профессора И. П. Щеблыкина «М. Ю. Лермонтов и православие», сокращённая для журнала «К единству» № 6 2009 г., вошла в книгу «М. Ю. Лермонтов и православие», которую в 2010 году Издательский дом «К единству!» Международного Фонда единства православных народов выпускает в полюбившейся читателям серии «Русские писатели и православие», выходящей под редакцией Президента Фонда профессора В. А. Алексеева, почетного члена Императорского Православного Палестинского Общества.

Тэги: Лермонтов М.Ю.

Пред. Оглавление раздела След.
В основное меню